В КРИМИНОЛОГИИ

В числе «других исследователей» следует назвать трёх корифеев уголовной теории – в первую очередь Чезаре Ломброзо (1836 – 1909) и его младших коллег Рафаэля Гарофало (1851 – 1934) и Энрико Ферри (1856 – 1928), которых профессор С. В. Познышев в предисловии к русскому изданию «Уголовной социологии» назвал «вождями школы»; они развивали в уголовной теории новое направление, вернее, новые направления. Учёные перенесли акцент с умозрительного изучения преступления как юридической категории на изучение преступника, причём как реального человека, совершившего преступление, в знаниях о котором нуждались уголовное право, криминалистика, судебная медицина. Таким образом, активно используя экспериментальный метод антропометрии, они приблизили теоретическую юриспруденцию к практической деятельности юристов.

Антропометрия к тому времени получила широкое и плодотворное применение в самых разных областях научного знания о человеке. Соответственно, учёные активно использовали основной метод – антропометрию, т. е. метод измерения человеческого тела и его частей. В частности, данным методом пользовались френологи (по внешнему строению черепа судившие о психических особенностях человека), физиономисты (определявшие характер человека по выражению его лица), психиатры (специалисты в области изучения и лечения психических заболеваний). Ко времени создания антропологической школы в уголовной теории уже был некоторый опыт антропометрического измерения преступников.

Антропология как универсальная наука, основанная на данном методе, была направлена на систематизацию знаний о естественной истории человека, его материальной и духовной культуре, психологии, физической организации, языке. Например, бельгийский учёный Ж. Кетле, взяв за основу общественную антропологию, изучающую так называемого «среднего человека» (т. е. в его собирательном значении), плодотворно использовал антропометрию в уголовной статистике. 19-летний студент медицинского факультета одного из старейших университетов Италии – Павийского университета Езекия Марко Ломброзо(по окончании университета он станет Чезаре Ломброзо, сменив имя, чтобы в меньшей степени раздражать государственных чиновников еврейским происхождением[157]) публикует первые статьи по психиатрии, к которым проявляют интерес специалисты. В 1862 году он (в возрасте 27 лет) получает звание профессора психиатрии и психологии и возглавляет кафедру психиатрии в том же, Павийском университете.

На интеллектуальное формирование будущего учёного решающее влияние имела философия позитивизма, то есть учения, исходившего из жизненных фактов, фактического материала. А это требовало экспериментальных методов получения данных, в частности, о людях, совершающих преступления.



Будучи военным врачом и принимая участие в борьбе с бандитизмом в южных районах Италии, Ломброзо проводит первые антропологические исследования, которые впоследствии определят основное направление всей последующей деятельности учёного.

Некоторые исследователи связывают этот выбор Ломброзо с влиянием ситуации, в которой он оказался. Дело в том, что, будучи студентом, Езекия Марко принял участие в движении за объединение страны, за что и был заключён в крепость. Это обстоятельство подвергло его к размышлениям, которые и пробудили в нём интерес к судебной медицине, криминалистике.

Надо сказать, в то время внимание научной общественности было буквально приковано к работам психиатра-антрополога Бенедикта Мореля («Трактат о дегенерациях» и «Трактат о душевных болезнях»). Советский учёный Ю. В. Каннабих в работе «История психиатрии» так писал об этом периоде: «Учение Мореля о дегенерациях (процессах вырождения, ухудшения поколений – авт.) оказалось могучим ферментом, вызвавшим сильное брожение не только в науке о наследственности и в психиатрии, но и в криминологии, которая в то время находилась в состоянии своего рода анабиоза, сдавленная мёртвыми схемами так называемой классической школы уголовного права»[158]. Автор характеризует уголовную теорию (прежде всего в лице криминологии) как науку, отвлечённо рассуждающую о преступлении и наказании, о предупреждении, совершенно оставляя без внимания самого преступника, или живого человека.

Но вместе с тем исследования (Аппера, Депина, Ловерна, Томпсона и других) были обращены именно к этому предмету, т. е. к реальному преступнику. Так, один из основателей криминальной психологии Депин изучал преступников и душевнобольных. Например, он выявил такие особенности многих преступников, как отсутствие нравственных чувств и неспособность противостоять своим извращённым влечениям, и объяснял это особенностями организации. Он относил их к классу органических преступников, которых отличал от преступников случайных, по страсти и др. Примечательно, что людей, не обладавших нравственным чувством (от рождения или утративших его ввиду болезни), Депин считал утратившими и способность свободы воли, и, следовательно, таких людей следовало признавать неответственными за свои поступки[159].



Другой исследователь, во многом посвятивший свой труд изучению преступника, Томсон рассматривал склонность к совершению преступления как наследственный признак вырождения, считая, что преступность находится в тесной связи с другими свойствами – психопатией, эпилепсией и т. п. Томпсон был убеждён, что существует особая, низшая порода людей, приближающая их к дикарям, и люди этой породы совершают преступления.

К тому же в антропологическом познании преступника использовались накопленные знания в области физиогномики (учения о связи между внешним обликом человека или животного и его характером) и френологии (учения о связи психики человека с особенностями строения его черепа). Сами древние наблюдения в этой области знаний проводились в Древнем Китае, Древней Греции и Древнем Риме. Например, Платон проявлял интерес к сравнению черт и характера человека; Аристотель искал физиопсихологические связи между чертами лица человека и его страстями. Кстати, Аристотель считается одним из создателей этого учения. Например, он полагал, что о состоянии психики человека можно судить по особенностям его лица, строения головы.

Ближе к рассматриваемому периоду можно указать такого учёного в этой области, как цюрихский пастор Иоганн (Гаспар) Лафатер (1741 – 1801), наиболее известный физиогномист того времени. Он издал десятитомный труд «Искусство познания людей по физиономиям». Лафатер считал, что строение и очертания черепа, лба человека выражают его умственную жизнь; по лицевым мускулам, очертаниям носа, щёк можно судить о моральной и эмоциональной жизни; а в складках рта, линии подбородка проявляются его чувственные качества. Но, допустив ряд ошибок, навлёк на себя серьёзную критику[160].

Идеи френологии активно развивал австрийский врач Франц Йозеф Галль, практиковавший в Вене. Он изучал в особенности нервную систему головного мозга и утверждал, что особенности психики человека выражаются в особенностях строения черепа, и впервые высказал мысль о том, что особенности мышления надо искать в особенностях строения мозга. По выпуклостям на черепе человека Галль и его ученики могли судить об умственных или нравственных стремлениях и даже предсказывать судьбу ребёнка, что было важно для его воспитания. Например, Галль утверждал, что можно найти в мозгу такие зоны, откуда исходят побуждения к совершению определённых преступлений (убийств, краж).

Таким образом, благодаря усилиям физиогномистов сформировалось новое учение, которое обозначалось термином «френология» (от греч. phrem – ум). Термин ввёл ученик Галля Шпурцгейм. Галль же пользовался другими терминами, в частности, «краниоскопия», «краниология» (от греч. kranion – голова).

Позже, в середине XIX в., учение Галля было опровергнуто, но оно сыграло положительную роль в медицине и инициировало активность юридической мысли, что способствовало рождению новой, позитивистской, а именно уголовно-антропологической школы. Сама мысль о том, что преступник, хотя и не каждый, обладает специфическими, присущими только ему свойствами, оказалась неопровержимой. Последователи Галля (учёные Ваузен, Каспер, Ловерн и др.) продолжили френологические исследования, избрав предметом изучения физиономии и черепа преступников.

Имя Ч. Ломброзо тоже относят к учёным данной категории. Больше того, по оценке проф. С. В. Познышева, эта антропологическая идея «продолжала существовать и после Галля, достигнув апогея в своём развитии в учении Ломброзо и его последователей»[161]. Ломброзо сумел систематизировать научный материал своих предшественников и современников, дополнить его своим богатейшим эмпирическим материалом; он объединил вокруг себя энергичных единомышленников, вместе с которыми активно популяризировал идеи созданной им уголовно-антропологической школы (она же антропологическая, туринская, позитивистская школа и итальянская школа криминалистов).

К сожалению, до настоящего времени традиционно имя Ч. Ломброзо чаще связывается лишь с этой его пресловутой, «антропологической» стороной учения о преступлении. Даже составители Большого юридического словаря утверждают: главная идея антропологической школы уголовного права «заключается в том, что преступность – явление не социальное, а сугубо биологическое, в силу чего преступника необходимо изучать с антропологической точки зрения»[162]. Того же мнения об учении Ломброзо придерживается С. М. Иншаков. Сергей Михайлович пишет: «Основная идея Ломброзо заключается в том, что преступник есть особый природный тип, скорее, больной, чем виновный…»[163].

Однако мне импонирует другая позиция в оценке учения Ч. Ломброзо, а именно та, которую дал ему, в частности, профессор М. П. Чубинский, рассматривая заслуги Ломброзо в развитии теории, объясняющей причинность преступного поведения.

Чубинский писал (акцентируя внимание на «задиристость» учёного): Ломброзо обращался к изучению антропологических факторов преступного поведения потому, что тем самым он оппонировал социалистам и некоторым статистикам, которые объясняли преступность исключительно социальными факторами; «как ни убедительно была доказана важность последних, но монистический взгляд в этой области являлся увлечением, односторонность которого доказал Ломброзо, ибо его собственные преувеличения заключали в себе зерно истины относительно оспариваемых им … попыток объяснить преступность исключительно влияниями среды»[164]. Ломброзо, выступая против такого одностороннего взгляда, доказал, что от рождения человек получает некоторые психофизические свойства, которые при взаимодействии с определёнными социальными условиями могут привести его к преступлению.

И профессор Чубинский подчёркивал: «Можно отрицать учение о прирождённом преступнике, но не следует забывать, что основная идея Ломброзо, идея целесообразной борьбы с преступностью при помощи изучения преступного мира (выделено нами – авт.), оказалась глубоко жизненной и плодотворной»[165].

Таким образом, учение Ломброзо носит биосоциологический характер. В подтверждение тому можно привести его произведение, название которого говорит о многом: «Анархисты. Криминально-психологический и социологический очерк».

Далее будет показана заслуга Ломброзо в социальном аспекте учения о преступлении. Но здесь важно обратить внимание на следующее обстоятельство. В этом новом, позитивистском направлении исследования выделяются две ветви: уголовная антропология в собственном смысле этого слова, т. е. изучающая природную склонность человека к совершению преступлений (Ч. Ломброзо), и уголовная социология, изучающая преступный акт человека не только как продукт антропологических, но и социальных факторов (Э. Ферри, Р. Гарофало); последний разрабатывал в большей мере её юридический аспект.

Примечательно, что на состоявшемся в Риме в 1885 г. Первом конгрессе уголовных антропологов работали две секции: уголовной биологии, которой руководил Ч. Ломброзо, и уголовной социологии, которой руководил Э. Ферри.

Эти две разновидности уголовной антропологии, которую развивала позитивистская школа, Э. Ферри в своей работе «Новые горизонты уголовного и уголовно-процессуального права» (в последующем – «Уголовная социология»; 1881) определяет как две фазы её собственной эволюции. В первой фазе развития она ярко проявляет себя в биологических исследованиях Ч. Ломброзо, как бы затемняя вторую фазу – социологические наблюдения Э. Ферри, оставляя её, таким образом, на втором плане. Но «позднее, в следующей фазе, влияние социальных факторов менее затемнялось блеском антропологических указаний»[166].

Основным предметом своего исследования Ч. Ломброзо определял преступника, или преступного человека и рассматривал его во всех психических и физических особенностях. Что касается социальных признаков, присущих преступнику и воздействующей на него среде, то Ломброзо не только не отрицал этих связей, но и указывал на их неоднозначную роль в генезисе преступного поведения. Известный российский криминолог Ю. М. Антонян, анализируя монографию Ломброзо «Преступный человек» (1786), отмечает, что эта работа, наряду с немалым количеством «данных о биологических детерминантах преступного поведения… насыщена социологическим материалом о социальных причинах преступности»[167] (выделено мной – авт.). Однако на фоне таких преимущественно ярких суждений о природе преступника социальный аспект причинности преступного поведения утрачивал свою значимость для односторонних критиков, которые видели в учении Ломброзо то, что хотели видеть.

Отвечая на критику относительно недостаточного внимания к исследованию социальной («нравственной») среды, Ломброзо писал: «Наши противники так много занимаются этими вопросами, старинные писатели придавали этому вопросу такую важность и так осветили его со всех сторон, что мы не считаем нужным заниматься им; не стоит тратить труда для доказательств того, что солнце светит»[168].

Приверженцы антропологической школы, как писал один из её авторитетных представителей Э. Ферри, «подвергают преступника прямому осмотру на анатомическом столе, в физиологических кабинетах, в тюрьмах и сумасшедших домах, как с органической, так и с психической сторон, и сравнивают присущие ему черты с чертами нормального человека и душевнобольного»[169]. Поражает тот эмпирический материал, который Ч. Ломброзо изучил: почти 400 черепов умерших и чуть более 4800 черепов живых людей, десятки тысяч преступников и непреступников.

Об этой кипучей деятельности учёного, в процессе которой формировалось новое направление научной мысли – криминальная антропология, пишет его дочь Джина Ферреро: «Он был прирождённым коллекционером и азартно предавался этому занятию, пренебрегая, впрочем, систематизацией накопленного. Куда бы он ни шёл, с кем бы ни общался, в каких бы научных дискуссиях ни участвовал, в городах и деревнях, в тюрьмах и за границей – всюду он собирал и изучал то, чем не интересовались другие…»[170].

Обильный эмпирический материал требовал основательного анализа, продуманных, аргументированных выводов, на основе которых формировались научные положения. Естественно, первоначально было и немало ошибочных выводов, а отсюда и научных положений, о которых учёный заявлял в своих публикациях, и особенно в первом издании «Преступного человека» (1876), за что подвергался критике. Ломброзо достойно воспринимал эту критику, устранял погрешности, корректировал одни положения, отстаивал – другие, доказывая свою правоту.

Так, поначалу учёный подходил к изучению множества преступников с едиными в отношении каждого критериями краниологии, в частности, обращал внимание на вариации размеров, формы и отдельных частей черепа преступника, для чего пользовался антропологической системой измерения черепа с помощью соответствующего инструмента – краниографа.

В результате научной проработки огромного массива информации учёный формулировал выводы и соответствующие положения, во-первых, о выявленных им общих чертах человека, совершившего преступление; во-вторых, о специфических чертах, которые позволяют конкретизировать характеристики преступников и тем самым дифференцировать их по типам.

Ломброзо вначале полагал, что преступнику присущи общие черты, в которых находило выражение особенное существо, отличающееся от других людей (антропологический тип). Этот тип отличается от остальных типов людей своеобразными анатомическими и физиологическими признаками, причём у многих (поначалу – 40%, затем – 33%) представителей этого типа такие природные особенности были настолько устойчивы, что Ломброзо определил их в особый тип, назвав его прирождённым преступником.

Вместе с тем дальнейшие исследования вывели Ломброзо на мысль о том, что всё богатство признаков преступного человека распадается на более специфические признаки внутри этого общего, антропологического типа. И Ломброзо пришёл к новому выводу: «Продвигаясь вперёд, мы увидели, что существует не один общий тип преступника, а несколько частных, довольно резких типов: воры, мошенники, убийцы – и что преступницы обладают наименьшим количеством признаков вырождения, почти не отличаются в этом отношении от непреступных женщин»[171]. И учёный распределяет преступников в соответствии с этими специфическим признакам на соответствующие типы. Так создаётся и впоследствии получает развитие криминологическая типология преступников.

Ломброзо доказывал необходимость преподавания уголовной антропологии и тюрьмоведения юристам. «Как вы примените на практике условное освобождение или станете с успехом управлять исправительным заведением, не зная индивидуальных особенностей преступников? – писал Ломброзо. – И каким же образом изучать индивидуальность, если не организовано специальное преподавание науки о преступнике?»[172]

По мнению учёного, предлагаемый им специальный курс обучения должен включать четыре раздела: а) теоретическую часть (о тюремных законах, правилах, обстановке, типах одиночных камер и др.; б) уголовно-антропологические и психиатрические исследования преступников; в) изучение уголовной статистики, теории наказания, условного освобождения и др.; г) практическую часть, которой определялось проведение непосредственных исследований мест заключения под наблюдением директора учреждения или его помощника и представителей профессуры.

Неутомимо работая, Ломброзо исследовал впечатляющий объём научного материала, что позволило ему выдвинуть ряд научно обоснованных положений, которые явились существенным вкладом в науку, в частности:

– во-первых, в социальную гигиену (в частности, в области влияния социально-экономических фактов на общественное здоровье);

– во-вторых, в криминальную антропологию (в частности, изучающую связи анатомических и физиологических свойств человека с его нравственными качествами);

– в-третьих, в будущую социологию преступности (т. е. объяснения преступного поведения экономическими, политическими, информационными и иными социальными факторами)[173].

Главным объектом в исследованиях Ч. Ломброзо выступал преступник, в котором он рассматривал предметные знания о его психических, физических, нравственных, демографических и иных особенностях. Он разработал метод и методику классификации преступников и сам апробировал этот научный инструментарий, изучив десятки тысяч преступников и непреступников. И, если в первых работах Ч. Ломброзо увлёкся исследованием биопсихологических факторов преступника, при этом оговорившись, что вовсе не отрицает воздействия на мотивацию преступника внешних, в том числе, социальных факторов, то в поздних своих трудах он уже обращает более чем заметное внимание на внешние, окружающие преступника факторы, особенно – социальные.

Изучая преступников, он исследовал и условия, в которых они находились, до и после совершения преступления. Обращаясь к изучению анатомических и психических аномалий преступника, Ломброзо обнаружил, что воспроизводство данных аномалий было обусловлено отсталыми социально-экономическими условиями жизни в Южной Италии. Таким образом, выводы учёного «обнажали» проблему ответственности общества, воспроизводившего преступность[174]. Эта идея, как и некоторые другие, впоследствии получила развитие в исследованиях представителей социологической школы.

В знаменитом труде Ломброзо «Преступный человек», на первой же странице, открывающей начальную главу, автор заявляет: «Всякое преступление имеет в происхождении своём множество причин, и, так как причины эти очень часто сливаются одна с другою … невозможно выделить какую-нибудь причину известных явлений без того, чтобы не затронуть вместе с тем и другие»[175]. В этом проявляется системное мышление учёного.

Особо следует сказать о заслуге Ч. Ломброзо в области изучения политических преступлений. Можно сказать, он был «праотцом» такого важного направления в современном учении о преступлении, как политическая криминология (В. В Лунеев, Д. А. Шестаков, П. А. Кабанов и др.), которая изучает «преступность в сфере политики, её причины, личность политического преступника и меры предупреждения преступности в сфере политики»[176].

Справедливости ради следует поставить в заслугу Ч. Ломброзо и развитие политико-антропологических идей, которые ныне характерны для современной, опять же, науки – политической антропологии, «которая изучает человека как «политическое животное», действующее во всех политических организмах, взятых во всём их культурном, историческом и географическом разнообразии»[177]. Так «политическое животное», или социальное существо, заключающее в себе «инстинктивное стремление к «совместному сожительству» (по Аристотелю), в том числе, добавлю, и стремление, вызванное различными негативными свойствами этого социального существа (правовым нигилизмом, политическим цинизмом, прямым криминальным устремлением и т. п.), «раскрывается» благодаря Ломброзо в его истинных, действительно «животных» свойствах.

Например, Ч. Ломброзо и его соавтор Родольфо Ляски в работе «Политическая преступность» так характеризуют одного из деятелей времён Революции во Франции Матьё Жердана: «…Последовательно пребывавший мальчишкой в кузнице, мясником, солдатом и контрабандистом, при разрушении Бастилии задушил несчастного Дэ Лонэ, своего бывшего хозяина; сделавшись затем генералом, он устраивает поджоги, грабежи и резню…»[178]. Или авторы раскрывают «животную» сущность другого вождя революции, Жана д’Эрона, который «носил на шапке отрезанное человеческое ухо, а в карманах – другие уши, которые предлагал женщинам целовать.

Среди вождей якобинцев встречались подлинные разбойники»[179].

Более полно, с беспощадной правдивостью излагает Ломброзо результаты своих изысканий в отношении предоставленной им галереи отвратительных образов (социально-психологических портретов) анархистов в одноименной книге.

Но личность политического преступника (именно личность, а не природную сущность человека) Ломброзо «открывал», исследуя его через призму индивидуальности преступника, фанатично преданного идеалу социальной справедливости, совершающего протестные анархистские выступления вплоть до применения террористических актов. Вообще, в числе причин политических преступлений классовому и социальному фанатизму Ломброзо отводил немалую роль. Причину этого человеческого феномена Ломброзо усматривал в кризисе парламентской демократии Италии, в коррупции политиков, девальвации идеалов социальной справедливости[180].

Так, по его мнению, «с точки зрения политических преступлений крайние степени бедствий и несчастий имеют гораздо более благоприятное влияние на человека, чем довольствие и счастие»[181].

Исследование учёным социологического аспекта политической преступности объективные критики рассматривают как наиболее ценную часть научного наследия Ломброзо. Он убедительно писал о тесной связи преступности и политики, исследовал причины протестных, экстремистских форм политической борьбы.

В работе «Анархисты» (1894), рассматривая индивидуальные (природного, психологического характера) причины деятельности анархистов, Ломброзо обращает внимание на необходимость изучения и других, более общих и внешних – метеорологических, этнических, экономических – причин. «Прежде всего, – пишет учёный в первой главе, – люди страдают от недостатков нашего экономического строя. …Потребности людей нашего времени возросли непропорционально доходу, а удовлетворять свои потребности, прибегая к обычной благотворительности, к монастырской милостыне, теперь стало для людей прямо невыносимо»[182].

В упоминавшейся работе «Политическая преступность» Ломброзо объясняет причину политических преступлений, в частности, тем, что народам бывает «отказано в свободе мысли и праве политического самоопределения, а отчасти потому, что… человеческая природа является неудовлетворимой – насыщение не всегда её успокаивает, а иногда развивает новые, беспорядочные аппетиты»[183]. Авторы указывают на характер общественной опасности политических преступлений и обращают внимание на необходимость их изучения как явления социальной патологии. Здесь будет уместным заметить, что Ф. Лист обращал внимание на характерные для преступности патологические черты.

Очень важно не обойти вниманием идеи Ломброзо о мерах предупреждения политических преступлений, в частности совершаемых анархистами. Наиболее действенными средствами в этом Ломброзо находил устранение такого корня социального зла, как хронические бедствия страны. Он указывал на необходимость изменения «основ практического воспитания, которое направлено на преклонение пред красотой и еще больше на преклонение пред насилием. Это последнее, не имея никаких практических целей, разрушает дисциплину, ведет к восстаниям и создает огромное число выбитых из колеи, возводит насилие на степень идеала»[184].

Примечательно то, что в предисловии к работе «Политическая преступность», написанной, напомним, Ч. Ломброзо в соавторстве с Р. Ляски, отвечая на критику положений школы о прирождённом преступнике, авторы констатируют, что «многие поверхностные критики сочтут нашу попытку бесполезной только потому, что мы допускаем врождённость преступности». Однако авторы обращают внимание критиков на то обстоятельство, что «в среде народа, спокойного и довольного своими учреждениями, всякая политическая попытка прирождённых преступников останется безрезультативной»[185] (выделено мной – авт.). По сути, это исключение следует относить ко всей теории прирождённого преступника, а именно оно тем самым перечёркивает эту теорию.

Учёный рассматривает в числе причин преступления, например, климат, времена года, но их влияние не носит исключительного характера. Более того, отмечает учёный, в последнее время влияние этого «термического фактора» «совершенно ослабили и отодвинули на задний план» другие – экономические и политические – причины: плотность населения, миграция, низкая заработная плата, голод, алкоголизм, этнические особенности, бедность (равно как и богатство)…

Среди множества социальных проблем, порождающих преступность, Ломброзо указывает на влияние цивилизации и психические заболевания. Прогресс цивилизации увеличивает до бесконечности рост потребностей и желаний человека, ведёт к накоплению богатств, что позволяет удовлетворять возбуждённые чувства, и в этом процессе растёт количество душевнобольных, алкоголиков, преступников против собственности и нравственности. Те, кто утверждает, что преступность порождается исключительно бедностью, пишет Ч. Ломборозо, не знают другого – влияния благосостояния на преступления. В благосостоянии учёный видел источник «падения и поднятия нравственности».

Анализируя социально-экономические причины преступлений и основываясь на статистике, Ч. Ломброзо приходит к важному выводу о том, что «число преступлений не зависит от репрессивных мер, тогда как с переменой экономических условий и состояния общественного мнения оно быстро меняется»[186].

Не могу не вспомнить о своём открытии Ч. Ломброзо, когда сам я проводил исследование взаимосвязей преступности и средств массовой коммуникации, работая над докторской диссертацией. Проводя ретроспективный анализ проблемы, углубляясь в историю вопроса, я неожиданно встретил в работах Ч. Ломброзо его суждения о зависимости общественного мнения от прессы. Ломброзо обращал внимание на необходимость продуманного подхода к криминальной хронике, которая, по мнению учёного, больше вредит делу, нежели способствует ему. Рассуждая в «Новейших успехах науки о преступности», он высказывался против опубликования в газете разных неприличных и клеветнических сведений о лицах, совершивших преступление и привлечённых к суду. «Подсудимого, который может оказаться честнейшим человеком, терзают в печати, называя его по имени и фамилии… помещают его портреты, биографию»[187].

Интерес представляют идеи Ломброзо о роли прессы и проводимой с её помощью пропаганды, в частности, в предупреждении преступлений, в том числе тех, которые совершаются единоборствующими политиками, анархистами. По мнению учёного, пресса в определённой мере «является громоотводом», отвлекая на себя гневные страсти враждующих сторон и, таким образом, уберегая их от насильственных действий. И чем больше анархисты могли бы выступать в печати, «тем меньше они стали бы действовать и тем меньше искали бы исхода своей политической страсти в сенсационных убийствах»[188].

Но, отмечая эту должную, позитивную сторону использования прессы анархистами, Ломброзо показывает и другую, сущую её сторону, с которой усилиями протестующих и особенно анархистов «громадное количество газет и брошюр, проходя через руки народа, сеют ненависть между различными классами»[189].

Социологическое развитие уголовно-антропологической школы, как уже упоминалось, во многом обязано ученику и последователю Ломброзо Энрико Ферри(1856 – 1929), который, став одним из ведущих криминалистов новой школы, внёс существенный вклад в уголовную антропологию и к которому прислушивался Ломброзо. Так, в отношении прирождённого преступника Ферри тоже утверждал, что любое преступление является следствием множества причин, которые заключаются в трёх видах факторов – антропологических, физических и социальных. В связи с этим генезис преступления нельзя объяснять исключительно одними условиями, например, условиями семейной жизни или антропологическими особенностями преступника. Разделяя мысль Ломброзо, исключающего фатальный характер так называемого «прирождённого преступника», и анализируя его социальные связи, Ферри писал: «Так что, … мы можем встретить прирождённого преступника, который будет непреступным в глазах уголовного кодекса»[190].

Возвращаясь к вопросу о криминогенности печати, следует отдать должное и Э. Ферри, которого так же, как и его учителя, интересовал этот вопрос. В знаменитой «Уголовной социологии» он писал: «Источники многих преступлений были отчасти уничтожены так же, если бы посредством штрафов, отобрания подписки и т. п. было затруднено распространение безнравственных произведений печати, к которым и теперь относятся слишком терпимо, исходя из неправильного и недостаточно серьёзного понимания свободы»[191].

Следует особенно подчеркнуть, что с самого начала, как опять же отмечалось выше, антропологическая, или позитивистская школа в своих исследованиях обратилась к двум аспектам предмета изучения – первоначально и преимущественно – к биологическому и затем, благодаря особенно активной деятельности Э. Ферри, – социологическому. Именно Ферри и обращает на это внимание, выделяя две фазы развития школы.

Я не вижу необходимости доказывать тот очевидный научный факт, что вторая фаза антропологического направления уголовной теории является, по сути, основой зарождения новой науки, которая открыла и новые, наиболее перспективные идеи социальных и юридических мер борьбы с преступностью. Эту науку Э. Ферри назвал «уголовной социологией» (в 22 года он защитил докторскую диссертацию и издал её в 1881 г. под окончательным названием «Уголовная социология»). Ферри определял её как синтетическую науку (можно сказать, прообраз «расширенной науки» о криминале) позитивного наблюдения, которая корнями уходит в антропологию, психологию, уголовную статистику, уголовное право и тюрьмоведение.

Таким образом, второй корифей, вождь антропологической школы одновременно стал и одним из теоретиков социологической школы учения о преступлении. В этом немалое влияние на Ферри оказал миланский адвокат и политик Турати, который несколькими годами позже опубликовал небольшую книжку «Socialisme e scienza» – о социальном происхождении преступности.

Несправедливо было бы обойти вниманием третьего корифея, также вождя антропологической школы, барона Рафаэля Гарофало (1851 – 1934), известного итальянского юриста, который в пике своей карьеры занимал пост председателя Конституционного суда Италии, затем являлся членом сената.

Гарофало главным образом развивал идеи биосоциального направления позитивистского учения о преступлении в юридическом аспекте. Главную задачу уголовного права он видел в обеспечении общественной безопасности и, в частности, рассматривал идею социальной обороны.

Имя этого учёного связывают поистине с историческим событием в развитии уголовной теории – опубликованием в 1884 г.[192] его монографии, имевшей знаменательное название – «Криминология. Природа преступности и теория наказания». В очередной раз подчеркну, что термином «криминология» (учение о криминале) учёный охватил содержание и юридического, и социологического аспектов предмета уголовной теории. Больше того, основные положения его учения сводятся к трём аспектам: преступности, преступнику и репрессии. В соответствии с этими аспектами Гарофало структурировал и «Криминологию», определив в ней три соответствующие главы.

Преступление Гарофало определял как социальное явление, но причину преступления видел исключительно в самом преступнике. Что касается среды окружения, то она рассматривалась как фактор, благоприятствующий ещё большему развитию естественной ненормальности преступника. Эту естественную психическую и нравственную ненормальность (которая выражается, прежде всего, в отсутствии сострадания и честности) Гарофало определял как «естественное преступление». Оно и делало лицо непригодным для социальной жизни.

Однако такая «непригодность», или «естественная преступность» получает развитие в определённых социальных условиях – недостатках образования, воспитания; несовершенстве законодательства; экономических проблемах; религиозных эмоциях... Этим условиям (личностным и социальным факторам) Гарофало уделял значительное внимание.

Всех преступников Гарофало делил на две группы: к первой группе он относил тех, на кого ещё действовала угроза наказанием; ко второй – тех, на кого эта угроза не оказывала заметного сдерживающего воздействия[193].

Позже Гарофало провёл иную классификацию преступников и разработал рациональную систему наказания.

Представители антропологической школы (особенно Гарофало) доказывали необходимость законодательного возложения на преступника обязанности возмещения причинённого им вреда, в чём они видели одну из эффективных мер предупреждения преступлений. Эта идея активно обсуждалась научной общественностью, в печати и на различных форумах, в том числе и на первом конгрессе уголовной антропологии (Рим, 1885). В частности, участники конгресса приняли соответствующую рекомендацию, кстати, в той редакции, которую предложил Ферри совместно с Фиоретти и Венецианом: «Конгресс, убеждённый в важности обеспечить гражданское возмещение убытков, не только в непосредственных интересах пострадавших, но также и в непосредственных интересах превентивной и репрессивной общественной обороны от преступлений, высказывает пожелание, чтобы положительные законодательства возможно скорее установили наиболее подходящие процессуальные меры для получения вознаграждения с виновников нанесённого вреда, их сообщников и укрывателей…»[194].

Представители антропологической школы в значительной мере стимулировали научную мысль в криминологии, акцентируя внимание и на её социологическом аспекте. Так сложилась социологическая школа, в которой проявили себя многие учёные в последующих разнообразных концепциях (сегодня их насчитывается несколько десятков).

Они перенесли акцент с умозрительного изучения преступления как юридической категории на изучение его внутренней стороны, т. е. реального преступника.

Оценивая вклад позитивистов в развитие криминологической теории, следует обратить внимание и на методологическую сторону их учения. Дело в том, что «любая теоретическая система знания имеет смысл лишь постольку, поскольку она не только описывает и объясняет некоторую предметную область (т. е. часть действительного мира – авт.), но одновременно является инструментом поиска нового знания»[195].

Так можно говорить о факторном подходе, из которого исходил Ломброзо, комплексном методе (опыт и наблюдение, антропометрическая и психиатрическая экспертизы) в изучении личности преступника. Все они получили перспективу в криминологическом познании, в криминалистике. А концептуальные подходы к изучению причинности преступного поведения привели его к открытию определённых закономерностей. В частности, он пришёл к выводу о том, что «отсталые социально-экономические условия жизни в Южной Италии обусловили воспроизводство там анатомически и психически аномального типа людей, антропологической разновидности, нашедшей свое выражение в преступной личности... Эти концептуальные подходы Ломброзо ставили проблему ответственности общества, воспроизводившего преступность»[196]. Сегодня этот метод (включая «детектор лжи») используется во многих странах мира в различных сферах.

Наряду с комплексным подходом позитивисты исходили и из системного подхода. «В природе нет изолированных фактов, – утверждал Э. Ферри, дискутируя с оппонентами, – потому что каждый из фактов, так называемых, является показателем и симптомом системы причин и законов»[197].

Надо сказать, что в России криминологические идеи Ломборозо получили широкую известность. Его работы были переведены и опубликованы в России. Ломброзо приезжал в 1897 году в нашу страну в качестве гостя XII Международного съезда врачей, проходившего в Большом театре, где выступил с докладом.

Однако научные идеи Ломброзо (относительно биологизации причинности преступности) почти не получили поддержки отечественных учёных. Исключение составляют только трое юристов – Н. А. Неклюдов, Д. А. Дриль, А. П. Лихачев и двое врачей: П. Н. Тарновская, о работах которой Ломброзо высоко отзывался, и В. Ф. Чиж.

Важно отметить, что выдающийся правовед-криминалист, профессор и авторитетный деятель в области практической юриспруденции Н. А. Неклюдов (1840 – 1896) раньше Ломброзо заявил о себе как о предшественнике антропологического направления в криминологии. За одиннадцать лет до выхода «Преступного человека» Ломброзо (1876 г.) Неклюдов защитил магистерскую диссертацию под названием «Уголовно-статистические этюды: Статистический опыт исследования физиологического значения различных возрастов человеческого организма по отношению к преступлению» и опубликовал её в 1865 году.

В отличие от Ломброзо, он не считал преступника наделённым особенными психофизическими чертами, а утверждал, что «возраст есть общая, постоянная, космополитическая причина или условие преступности, и его законам подчинено количество преступлений различных стран»[198].

Другой учёный, выдающийся юрист, государственный и общественный деятель Д. А. Дриль (1846 – 1910), которого называют основоположником российской позитивистской уголовно-антропологической школы, неоднозначно относился к итальянской школе криминалистов. Он критиковал её крайности (атавизм, типологию прирождённого преступника), но высоко ценил идею «естественнонаучного» изучения преступности с помощью точных, как он считал, научных методов, которые распространялись на акт преступного поведения, на субъективную, или личностную сторону преступления, его условия и результаты[199].

Дриль считал причиной преступного поведения действия двух основных – личностного и социального – факторов. Причём личностный фактор определялся социальным.

Дриль сочувственно относился к преступнику, который таковым являлся в силу врождённых и приобретённых аномалий в душевной организации, нервной системе, и поэтому его необходимо было лечить, а не карать. Своё увлечение уголовной антропологией Дриль объяснял тем, что эта наука «ясно и наглядно показывает обществу, что принцип общественной нравственности и идеалы не суть пустые слова, а неизбежные следствия, или, правильнее, выводы из самих явлений общественной жизни»[200].

И, наконец, третий российский учёный уголовно-антропологического направления, криминалист, прокурор Петербургского окружного суда, сотрудничавший в черносотенной газете, А. П. Лихачёв имел убеждение в существовании неисправимых преступников и был солидарен с Э. Ферри, который высказывался за смертную казнь для прирождённых преступников.

Лихачёв делил общество на три класса: а) высший, не преступный класс состоятельных, образованных, религиозных людей; б) низший, состоящий из необразованных и невоспитанных людей, ушедших почти в животную борьбу за существование, у которых проявляется атавизм, из которых выходят неисправимые преступники; в) общественный класс лиц, которые не являются прирождёнными преступниками, получили определённое образование и воспитание, но в силу недостаточной честности, нравственности и правового невежества случайно оказываются преступниками.

Анализируя развитие уголовной теории в России, С. С. Остроумов пишет о том, что «антропологическое направление было с самого начала своего возникновения сугубо реакционным, вполне отвечающим политическим взглядам и интересам наиболее консервативной части господствующих классов», тогда как «социологическое направление … являлось на определенном историческом этапе относительно прогрессивным»[201].

Итак, в чём заключается основное значение антропологической (позитивистской) школы, или итальянской школы криминалистов?

1. Прежде всего, надо признать, что возникновение школы обязано её основоположнику Ч. Ломброзо. Он, а затем и другие приверженцы этой школы бросили вызов старой школе, которая, по их мнению, отошла от реальной действительности, оторвалась от жизни, уйдя в высшие сферы «метафизического доктринёрства», полностью игнорировав преступника.

Однако такой категорический «приговор» снисходительно названной антропологами классической школе (и не только со стороны позитивистов, но и многих других учёных-критиков) был несправедлив, по крайней мере, по двум основаниям. Во-первых, данное научное направление, как любая наука, имело прикладное направление, а именно обеспечение безопасности уголовно-правовыми средствами. Во-вторых, именно в учении (именно классической) школы содержались те идеи естественного начала преступного поведения, которое был положено позитивистами в предмет своего изучения.

Корифей классической школы Ш. Л. Монтескьё рассматривал человека как существо физическое и потому подчинённое неизменным естественным законам. Будучи одарённым умом, это существо, казалось бы, должно руководить собой, однако как существо чувствующее, оно находится во власти множества страстей и, поддаваясь им, постоянно забывает своего создателя – и создатель напоминает ему о себе религиозными заветами; такое существо ежеминутно забывает и самого себя – и тогда его направляют законами морали философы; человек как существо общественное забывает и своих близких – и уже законодатели призывают его к исполнению политических и гражданских законов. «Всем этим законам предшествуют законы природы, – пишет Монтескьё, – названные так потому, что они вытекают единственно из устройства нашего существа»[202].

Учёный называл четыре естественных закона человека: первый – воздействует на него в образе мира, перед которым человек обнаруживает свою слабость и который «приводит его в трепет, обращает в бегство; второй – ощущение своих нужд, в частности, необходимости добывать пищу; третий – зависимость человека от человека, чувство влечения друг к другу, как это присуще животным одной породы; четвёртый – связи между людьми отличаются от связей между животными; в этих связях выражена потребность жить сообща[203].

Таким образом, можно сделать вывод, что новая, позитивистская школа развивала на самом деле одно из важных положений старой школы, определив предметом своего научного изучения «естественный генезис преступления, как в самом преступнике, так и в той среде, в которой он живёт, для того, чтобы разные причины лечить разными средствами»[204].

Франц фон Лист, анализируя исследования Ломброзо и указывая на его «промахи», вместе с тем признавал заслуги учёного в развитии уголовной теории. В частности, Лист отмечал, что Ломброзо не ограничивал исследования преступников только их черепами и мозгами, но охватывал этими исследованиями всего человека, открывая всё новые аспекты знаний о нём и применяя всё новые методы исследования. Он сумел так и настолько заинтересовать юристов и прочих специалистов, что уголовное право вынуждено было обратить внимание на вопросы уголовной антропологии. «Итальянцы вывели нас из состояния метафизического сна, избавили от тяжеловесной юриспруденции и её определений, – писал Лист. – Вот в чём усматриваем мы немаловажное значение Ломброзовского «Homo delinquents», почему и следует нам отнестись снисходительно к промахам в этой работе и к слабости её автора»[205].

В этом своём устремлении позитивисты вырабатывали факторный и комплексный подходы, т. е. использовали разные методы исследования (именуемые сегодня социологическими), прежде всего, эксперимент, наблюдение, документальный анализ и, в частности, использовали экспериментальные данные антропологии, физиологии, психопатологии, уголовной статистики, так называемый закон больших чисел, классификации и типизации, социально-демографические, и др.

Вместе с этим надо отдать должное российской науке, в частности, в лице И. Я. Фойницкого (1847 – 1913), который в работах «Проект основных положений тюремного преобразования» (1872), «Влияние времён года на распространение преступности» (1873) сформулировал и обосновал положения о факторах преступности.

2. Была заложена научная база криминологической категории «личность преступника» с её преимущественно природными особенностями криминогенного характера. Преимущественное воздействие природных особенностей человека на его поведение по отношению к определённой части людей проявлялось настолько сильно, что побуждало этих людей к совершению преступлений. Так возникла «вызывающая» теория прирождённого преступника. И, хотя позитивисты ставили прирождённого преступника в зависимость от окружающей среды, в условиях которой он мог реализоваться или не реализоваться, данная существенная оговорка, как уже отмечалось выше, просто игнорировалась.

Оценивая этот факт в учении Ломброзо, М. П. Чубинский обращал внимание научной общественности на необходимость признания того, «что от рождения человек получает и известные псиохофизические особенности, известные предрасположения, которые под влиянием ряда присоединяющихся социальных условий могут привести его к преступлению, т. е. мы должны признать, что преступность имеет хотя и лишённую фатального характера, но всё же органическую подкладку»[206]. Напомню: такое же убеждение высказывали и древние мыслители, и классики более позднего периода.

Эта идея получила дальнейшее развитие. Например, профессор С. Л. Сибиряков в недавно изданной монографии, размышляя над природным феноменом в детерминации преступного поведения и анализируя при этом, в частности, труды Ломброзо, пишет: «Ч. Ломброзо ещё 150 лет назад подчёркивал, что «на многих индивидов воспитание не оказывает никакого внимания: они рождаются испорченными и остаются таковыми, несмотря на все отчаянные усилия родителей исправить их»[207]. Учёный аргументированно утверждает, что только сила «общественной узды» сдерживает большинство людей от проявления или использования своей натуры, или зверя, который (он приводит выражение Л. Н. Толстого) таится в каждом человеке, «но только слабые люди не могут удержать его на цепи»[208].

Другой учёный, работающий в области современной теории криминогенной личности, проф. В. Н. Бурлаков рассматривает человека как продукт двойной детерминации, что обусловливается его биосоциальной природой (вновь вспомним Монтескьё). Человек подчинён объективным законам природы и субъективным, условным законам социума. «Человек, становясь существом социальным, выделяется из природы, – пишет В. Н. Бурлаков, – но не перестаёт быть существом биологическим, т. е. такое выделение не абсолютно, а относительно»[209].

Можно сказать, «преступный человек» позитивистов – это не абсолютно выделившийся из природы человек как личность, и более того, подверженный её законам, перед которыми капитулирует безответственное сознание, аморальность, пассивное состояние социальной среды. Разумеется, акцент позитивистов на естественный фактор преступности можно назвать крайностью, даже бесспорной ошибкой. Но, когда эту крайность возводят в главный аргумент резкого разграничения антропологического и социологического направления, сами критики впадают в заблуждение и, в свою очередь, совершают ошибку. Как замечает по этому поводу М. П. Чубинский, «во всяком направлении имеются крайние оттенки, враждебно относящиеся ко всему, не приемлющему их программы от первого до последнего слова, но не по этим крайним оттенкам нужно решать сложный вопрос»[210].

В связи с этим немаловажно заметить следующее. Органическая связь между физиологической и социальной сущностью человека, бесспорно, существует, что очень хорошо показал и Ч. Ломброзо. Другое дело, как оценивать эту связь с позиции криминалиста, точнее, применяя критерии юридической оценки.

Например, какое значение имеют в этом плане, например, линии на пальцах? Современная хирология (греч. cheir – рука, logos – понятие, учение), или учение, изучение рук (не надо путать с оккультной хироманией) отметила недавно своё 100-летие. Один из специалистов в этой отрасли знаний, врач-психиатр, кандидат медицинских наук, имеющий опыт работы в Институте высшей нервной деятельности и нейрофизиологии, Н. Богданов, изучавший линии на ладони (дактилограммы) Чикатило, обратил внимание на редкий тип узора на его пальцах. На большом пальце левой руки был завиток, а на большом пальце правой – вместо симметричного узора (как у всех нормальных людей) был совершенно другой узор – петля. Кстати, у другого маньяка (на счету которого 52 убийства) были длинные, тонкие и жёсткие кисти рук, что «выдаёт» психическую неустойчивость человека. Однако нельзя по особенностям (аномалиям) отпечатков пальцев делать юридическую оценку: убийца. Но вот этиологическую оценку дать можно. «Рисунки на пальцах показывают, насколько легко было довести такого человека до того, что он взял нож и стал убивать, – объясняет данный феномен учёный. – На одного плюнешь – он утерся и пошел себе дальше, а на другого не то что плюнуть – косо посмотреть нельзя. Убьет»[211].

«Особые» знаки на руке, как показывают исследования, оказываются «ладонными маркерами» убийц, насильников, наркоманов, мошенников, грабителей, террористов[212]. «Особый знак» означает особенность характера человека. Другое дело, в каких обстоятельства, каким образом проявится та или иная особенность для человека – направит ли его талантливость в русло творческого созидания или – в криминальное русло его падения.

Силу естественного закона вынужден признать и юридический закон, предусматривающий случаи проявления такой силы, например, в виде физиологического аффекта. «Сильная, бурно развивающаяся эмоция гнева, ярости, страха может явиться внутренней побудительной силой преступления, – пишет профессор Г. Н. Борзенков. – У человека в таком состоянии сужено сознание и ограничены возможности руководить своими действиями»[213].

Наконец, как пишут авторы одного из учебников по криминологии, психиатрия не изучает преступность, но она «изучает преступников, которые стали таковыми под воздействием каких-либо психических, главным образом, психопатологических состояний»[214]. Психиатрия познаёт эти состояния в целях последующего лечения таких лиц, а криминология рассматривает такое лечение как предварительное условие предупреждения со стороны таких лиц новых преступлений.

3. Следует согласиться с М. П. Чубинским, который, рассматривая предшественников новой социологической школы, отметил, что «всё же главный толчок в деле формирования её в определённое направление дали всё-таки антропологи»[215].

Больше того, М. Н. Гернет, анализируя социальный аспект преступности и рассматривая труды Ч. Ломброзо, Э. Ферри, Р. Гарофало, приходит к выводу о том, что упреки в адрес сторонников уголовно-антропологической школы по поводу игнорирования ими изучения социальных факторов преступности следует признать неправильными[216] (выделено нами – авт.).

Надо сказать, что классическая и антропологическая школы не представляли вполне законченных, т. е. в строгом отношении самостоятельных научных учений. Эти учения, несмотря на их расхождения, были юридическими, т. е. направленными на противодействие преступности путём совершенствования уголовного наказания. В каких-то вопросах они расходились (например, «формалисты» рассматривали преступника всего лишь со стороны характера совершённого им преступления), в каких-то – сближались (например, разделяя идею гуманного отношения к преступнику), но обе школы одинаково выступали за необходимость расширения сферы юридического учения о преступлении за счёт включения в неё неюридических элементов. И этим единством устремлений они способствовали рождению новой, можно сказать, примиряющей их социологической школы. А если оценивать данный исторический факт с позиции криминологической ретрологии, то в этом мы можем видеть одну из предпосылок «рождения» и новой, «расширенной науки» о криминале.

Однако следует заметить, что идея включения в науку уголовного права таких неюридических элементов, как причины преступности, по утверждению С. С. Остроумова, принадлежит русскому юристу, профессору М. В. Духовскому, который как в России, так и в Европе положил начало социологическому направлению в уголовной теории, о чём будет сказано ниже.



7837559795426038.html
7837599385254745.html
    PR.RU™